Белая стена

«Белая стена» — картина типичная для но­вого направления в развитии шведского кино, скромная, камерная, подчеркнуто «забыто в-ленная». Она не претендует на глобальные от­кровения, но зато дает точный, аккуратно и умело препарированный реалистический ‘ срез общества «всеобщего благосостояния». Перед нами социально, осмысленная будничная ат­мосфера, в которой и функционирует «средний человек», рядовой труженик, чуждый «миро­вых сомнений» и философских абстракций, среде, лишенной социально ориентированного и осмысленного миропонимания, это среда «сплоченного большинства»

Сытого и в то же время • духовно убогого. Здесь внешнее соблю­дение благопристойности становится главным и чуть ли не единственным критерием челове­ческого существования. А самой важной по­читается задача — устроить свою жизнь не хуже, чем у соседа, любой ценой соответство­вать «уровню». Наверное, и в этой среде по­являются изгои, тонкие и чуткие, душевно спо­собные почувствовать бессмысленность такого способа Мысли о нравственном оправдании жизни тревожат их в одиночку, по ночам, когда вдруг прорывается суть, замурованная днем благопристойной видимостью.

…как убедить даже самого несговорчивого собеседника

Но на того самого собеседника в кафе, един­ственного, с которым она могла доверительно и добросердечно поговорить, она свой взор все-таки не обратит. В нем она сразу же, интуи­тивно почувствует что-то чужое ей, социально «неположенное». Хотя именно он отзовется на ее боль и муку душевную. Но что Мо­нике в его чуткости, если он всего лишь какой-то греческий эмигрант — чужак, из тех, кто, как он говорит, «содержат Швецию в чистоте». Да, с ним единственным у нее сра­зу же возникло настоящее человеческое взаи­мопонимание, но как раз с ним и нельзя сбли­зиться настолько, чтобы подумать о нем, как о возможном супруге.

«своих», близких и друзей, Моника никогда не позволит себе расслабиться так, как она душевно расслабилась с этим греком, не позволит себе быть откровенной и прямой. Со своей ближайшей подругой она будет бол­тать о чем угодно: об очередных сенсационных размолвках Лиз Тейлор и Бартона или о но­востях из жизни Лив Ульман, но никогда не разрешит себе заговорить о том, что ее действи­тельно гнетет. Зачем же показываться подру­ге ослабевшей, растерянной? Пусть она дума­ет, что у Моники все в порядке, а то еще, чего доброго, начнет ее жалеть, а в их кругу от жа­лости до презрения — один шаг.

Рецензия на фильм

Намеренно «заземленная» фактура фильма выполняет в контексте этого замысла очень важную функцию. Бьеркману важно, чтобы зрители Моника Ларссон обретает себя, свое чело­веческое достоинство в тот момент, когда от­казывается закончить свой день так же, как она заканчивала все предыдущие, — со слу­чайным знакомым, приметившим ее в дансин­ге, где танцуют молча, не общаясь друг с дру­гом, где надо всем нависает тягучая безнадеж­ная скука. Но чем острее и трезвее, чем беспо­щаднее начинает осознавать Моника себя и свое положение в обществе, тем драматичнее становится ее ситуация.

Ли у нее доста­нет сил, чтобы что-нибудь изменить. Ее жизнь, наверное, уже «сыграна», она ее у ж е прожи­ла, не сумев реализовать ничего из того, что было в ней заложено как потенциальная воз­можность, как вариант, так ни разу и неис­пользованный. Великолепная актриса Хариет Андерссон, играющая Монику, все время как бы напоминает нам об этом неисполь­зованном варианте, настойчиво высвечи­вая — как драгоценный дар — в своей герои­не и эмоциональную чуткость, и ранимость, и тонкость, задушенные в ней привычным жиз­ненным укладом.

Чтение книги

В той Швеции, что возникает перед нами на экране в «Белой стене», тихо, чисто, но как-то уж очень пустынно. Точно каждый человек здесь окружен вакуумом. Пустынны улицы, по которым ходит Моника Ларссон, не зная, чем заняться, подолгу пустуют автоматы, из кото­рых она звонит своему мужу, одиноки и те не­сколько человек из какой-то религиозной об­щины, которые тщетно предлагают прохожим листовки, никем незамечаемые под вскинутым над ними плакатом: «Боже, услышь мою мо­литву»

У Моники Ларссон есть сын, но, кажется, меньше всего она думает о нем. Лишь бы уст­роить его в интернат, остальное ее не касается. Но и ребенок в этой ситуации, как ни стран­но, не чувствует себя обездоленным. Если ма­ма не хочет рассказывать ему сказку, ее мож­но послушать через наушники, да еще какую захочется: в школе все так продумано и орга­низовано, чтобы родители могли возможно больше экономить свое драгоценное время. И дети с пеленок воспринимают эти условия иг­ры.

Если девушка рассказывает про своего бывшего новому

“Не любила”, — рассказывает она. Но что было делать, если тот, кого она любила, ее единст­венная любовь, был утерян ею однажды и на­всегда. И по ее вине. Это она сама убила свою единственную любовь. Убила собственны­ми руками, побоявшись пойти против родите­лей, испугавшись неустроенности своего воз­любленного. И все-таки даже сейчас, после того как ее взаимоотношения с мужем осознаны ею во всей своей «неистинности», она продолжает судорожно цепляться за него.

Она вряд ли сумеет остаться в своей обжитой трехком­натной квартире — слишком дорого платить, а получить работу ей трудно, в бюро по най­му ведь придется признаться, что она совер­шенно незнакома с новыми машинками. Ко­нечно, если бы подвернулся какой-то другой «приличный» муж… Ведь без мужа нельзя. По­тому что по неписаным законам ее окружения у женщины «должен быть муж» и к тому же непременно «не хуже, чем у других». Ведь в одинокой женщине есть что-то подозрительное для обывателя, есть что-то неприличное, несос­тоявшееся, неустроенное.